В дискуссиях по поводу государства рано или поздно дело доходит до обсуждения его появления на свет. Это и понятно, ведь если государство возникло естественным путем, как результат добровольной практики людей, то в споре о его перспективах больший вес приобретает позиция типа «подкрасить, подмазать и сойдет».
Показательно, что в этих спорах никто не обсуждает происхождение «социальных функций» государства или, скажем, «индустриальной политики». Нет, разговор всегда сводится к монополии на насилие, как главному признаку того, что организация является государством, а не чем-то другим. В экономике теорией, обосновывающей, как государство «завелось само собой» и получило свою монополию из рук будущих граждан, является институционализм. Институционалисты, следуя Гоббсу, считают, что естественное состояние человека — это война всех против всех и лишь государство способно прекратить эту войну.
Однако, предполагать это можно только тогда, если издержки грабежа, при прочих равных, ниже издержек свободного обмена. То есть, отнять, присвоить — проще, чем произвести и обменять. В этом тезисе есть простое противоречие. Ведь если отнять проще, чем обменять, то ничто не заставит одного из грабителей «охранять» кого-то от других грабителей. У такого защитника нет никаких причин для защиты, ибо издержки грабежа предполагаются более низкими. Тот факт, что «защитник» соглашается на защиту, свидетельствует только о том, что на самом деле грабеж обходится дороже и, следовательно, вся исходная институционалистская посылка неверна.
«Тот, кто говорит: «это проще, чем отобрать конфету у ребенка» никогда не пробовал отобрать конфету у ребенка». Юмористический фантаст Роберт Асприн приписывает эти слова Робин Гуду, который, по-видимому, знал толк в таких делах. Вообще говоря, если бы отобрать было проще, чем произвести и обменять, то никакого общества и цивилизации никогда бы не возникло, все были бы заняты отбором друг у друга средств существования.
Интересен также аргумент, высказанный здесь, о том, что понятие безопасности логически предшествует потребности в охране порядка. Мирная практика должна быть ценной, для того, чтобы без-опасность такой практики тоже ценилась. Если все ходят и грабят друг друга, и мирное производство и обмен являются уделом последних неудачников, то никакой без-опасности и охраны порядка просто не может появиться, как регулярной устойчивой практики.
Из ошибки в исходной посылке институционалистов вытекают и ошибки в последующих рассуждениях. Институционалисты говорят нам, что выбор «стационарного бандита» уменьшает издержки подопечных (в частности, об этом недвусмысленно говорит «школа общественного выбора»). На самом деле, все обстоит наоборот, ведь если издержки грабежа, как правило, выше, то оседлость бандита, переход от набегов к регулярному институционализированному грабежу, прежде всего, уменьшает издержки самого бандита и именно поэтому бандит становится оседлым, как только представляется возможность.
В общем, в реальной истории именно так оно и было. Государство, как способ существования определенной группы людей за счет остальных, оказавшихся на этой территории, было открыто в буквальном смысле кочевыми бандитами — кочевниками, которые перешли к оседлому способу эксплуатации территорий, поскольку набеги на них были менее продуктивны. Поучительна в этом смысле книжка Оппенгеймера The State, где он рассматривает (если абстрагироваться от специфической терминологии) возникновение государств на антропологическом материале, которым европейцы обогатились в ходе изучения «отсталых народов» в 19 веке. Помимо очевидных примеров с викингами («морскими кочевниками» в терминологии Оппенгеймера), которые создали в Европе несколько государств, интересен следующий аргумент. Оппенгеймер опровергает популярный тезис о том, что в основе государств лежит добровольное объединение земледельцев. С чисто немецкой скрупулезностью он подсчитывает площадь обрабатываемых земель и разных сопутствующих территорий вроде лесов и лугов, необходимых для повседневных нужд оседлых земледельцев. Эта площадь даже в перенаселенной уже в то время Германии оказывается значительно ниже совокупной площади. Это и понятно: кочевники захватывают такую территорию, которую могут удержать силой. Не хозяйственные потребности обитателей, а «хозяйственные» потребности завоевателей (чем больше — тем лучше) определяют размеры государств.
И еще один момент. Думаю, что не нужно объяснять, что естественной реакцией на грабеж будет вооружиться самому или нанять охрану. Однако, заметим, что предполагаемая реакция на грабеж, которую приписывают людям сторонники естественного происхождения государства, имеет совершенно противоестественную форму. Согласитесь, что между состояниями «я тебя нанял для охраны на время за определенную плату» и «я обязан регулярно и бессрочно тебе платить под угрозой применения силы», — настоящая пропасть. Между тем, сторонники той идеи, что государство «завелось само собой» по умолчанию приписывают людям именно второй выбор.
Более того, первое состояние (плачу за охрану) никак не может «естественным путем» эволюционировать во второе (плачу налоги). Безусловно, нанятая охрана может предпринять попытку завладеть добром клиента. Но нужно учитывать, что клиенты ведь тоже не дураки и хорошо понимают эту угрозу. Поэтому, конечно же, в истории известны попытки захвата (в том числе и удачные) наемными армиями тех или иных городов или даже провинций, но точно так же известны и неудачные. Предполагать, что государства возникли как результат одной и той же ошибки, которую столетиями делали наниматели вооруженной охраны — это, мягко говоря, сильно фантазировать. Нет никаких причин для того, чтобы практика найма охраны естественным образом переросла в государство.