Поводом к написанию этой заметки послужил текст известной российской публицистки Юлии Латыниной «Защита прав людоеда, или Либеральный фундаментализм». В своем тексте Латынина рассуждает о том, как правозащитные организации помогают международной бюрократии гнобить все на свете. Не вступая в полемику с содержанием заметки Латыниной, отмечу только один ее пассаж, который, собственно, и привел к написанию настоящей заметки:

«Новая идеология господствует в мире, и имя этой идеологии — либеральный фундаментализм. Либеральный фундаментализм отрицает за государством право вести войны и арестовывать людей, зато считает, что государство должно обеспечить всех деньгами, жильем и образованием. Либеральный фундаментализм называет любое западное государство — диктатурой, а любого террориста — жертвой западного государства» — сообщает нам Латынина.

Честно говоря, я несколько раз перечитал этот абзац, дабы убедиться в том, что правильно все понял. Я бы, может быть, принял это утверждение, сильно, конечно, поморщившись, если бы из контекста было ясно, что речь идет об американском «либерализме», который до того, как присвоил себе это название, всегда и везде назывался социализмом. Но нет, речь ведь идет даже не просто о либерализме, а о неком «либеральном фундаментализме». Помня, что фундаментализм — это, так сказать, попытка «держаться корней», я пришел в еще большее недоумение, ибо, любому, кто хоть немного знаком с либерализмом, известно, что он (и особенно в версии «фундаментализма») ну никак не может считать, что «государство должно обеспечивать всех деньгами, жильем и образованием».

Эта, мягко говоря, вольность в терминологии, заставляла меня во время чтения заметки Латыниной постоянно проверять — называет ли она терроризмом то же, что и я, и не оказалось ли так, что на самом деле речь идет о кружках вышивания крестиком?

Этот пример — лишнее свидетельство того, что в мире происходит упорная «война терминов». Вольное словоупотребление Латыниной далеко выходит за рамки некомпетентности. Так нельзя ошибиться, такое можно только специально придумать.

До относительно недавнего времени эта проблема связывалась, в основном, с игрой смыслами, которой так любят заниматься диктатуры, и классиками описания этого занятия, конечно же, являются Оруэлл и Бредбери, (у последнего, напомню, «пожарники» занимаются тем, что сжигают книги). Однако, деятельность по подмене смыслов бурно цветет и без всяких диктатур.

Приведу более близкий нам пример. В Украине, наконец, нашли идеологическое определение «донецких». Знаете, кто у нас Янукович и Азаров? Никогда не поверите. Они у нас «неолибералы» (вместе с мубараками и каддафями, кстати.). Таковыми их делает сотрудничество с МВФ и желание «экономить на трудящихся». Опять-таки, оставим в стороне само содержание, обратим внимание на терминологию. Заметим, что назвать «либералами» Януковича с Азаровым язык все-таки как-то не повернулся. А вот загадочными «неолибералами» — сколько угодно.

Я никогда особо не интересовался перипетиями появления «неолиберализма», «неоконсерватизма» и т.п. Помню, что чаще всего, мне попадались упоминания о специфическом происхождении, по крайней мере, первого термина.

Похоже, что так оно и есть, ибо статья в «Вики» в первой же части сообщает, что «известный либеральный публицист Марио Варгас Льоса считает, что никакого самостоятельного явления под названием «неолиберализм» не существует, а термин был придуман противниками либерализма «с целью семантически обесценить теорию либерализма».

Последующее содержание статьи в «Вики» только подтверждает этот вывод. «Согласно теории неолиберализма, нации и государства на мировом рынке также выступают в роли предприятий, — сообщает нам «Википедия». С точки зрения философии неолиберализма, существование и функционирование рынка обладает самоценностью, независимо от его воздействия на производство товаров и услуг, а законы функционирования рыночных структур составляют фундаментальное основание этики. Соответственно, в неолиберализме не существует различия между рыночной экономикой и рыночным обществом, а его этическая концепция возвращается к меркантилизму».

Опять-таки, у того, кто знаком с либерализмом, этот набор слов вызовет только смех. Для тех, кто не знаком, поясню, что первая фраза, о том, что нации и государства выступают на рынке в виде предприятий, является как раз мнением (одним из) разного рода этатистов, то есть, сторонников государства и его вмешательства. Это мнение прямо приводит их к протекционизму, а не к требованию его отмены, как утверждает статья в «Вики». Два последующих предложения — это просто идеологические обвинения в адрес либерализма из левацкого лагеря, сформулированные в виде «нейтрального» описания. Это как если бы средневековый инквизитор, попав в наше общество и описывая его в « Википедии», сообщал бы, что «они не только не считают, что испытание водой способно определить ведьму, но также считают, что не ведьмы портят урожай и не они наводят порчу на скот». Особенно умилительны здесь ссылки на меркантилизм, с борьбы с которым, собственно, и начался либерализм, но оставим это за скобками.

То есть, я хочу указать на то, что сама концепция «неолиберализма» внутренне противоречива. Я не против того, чтобы люди исповедовали сколь угодно путаные и противоречивые взгляды, я против того, чтобы эти взгляды каким-то образом привязывались к уже существующим идеям. Называйте их как-нибудь по-другому, зачем тащить сюда либерализм, приделывая к нему это «нео»? Если, помятуя, что «у кошки четыре ноги, а сзади у нее длинный хвост», мы назовем кошкой собаку, которая имеет такие же отличительные черты, мы совершим ошибку, даже если назовем собаку «неокошкой». Точно так, же некое сходство с некоторыми либеральными тезисами не делает мифический «неолиберализм» реальностью.

Когда вы называете нечто «нео», то тем самым утверждаете тесную связь этого явления с его предшественником. Нельзя называть нечто «неолиберализмом» без того, чтобы самим названием постулировать связь со «старолиберализмом». А такой связи, пардон, нет, хотя бы в виду отсутствия «неолиберализма», как сколько-нибудь внятной идеи. Поэтому, следует признать, что Марио Льоса был таки прав.

Похоже, что мы имеем дело не с обычной путаницей, которая так характерна для «Википедии», а с типичным для левых явлением, когда они, для обозначения своих врагов, сами выдумывают им определения и идеологию, которой те, якобы, следуют. Утверждение Льоса ясно говорит о том, что при всей пестроте современного либерализма, в нем нет какого-то мощного течения, самоотождествляющего себя с «неолиберализмом». Такое течение есть только в головах у левых и об этом они радостно сообщают миру в заметках в «Википедии» и прочих публичных местах.

Мне скажут, что все это, мол, идеологически изыски, которые не имеют отношения к жизни трудящихся. Это, конечно, не так, но за неимением места, я просто приведу пример смысловой подмены, которая имеет самое что ни на есть практическое значение. Речь пойдет об инфляции.

Давайте возьмем металлический стандарт, в котором денежной единицей является вес металла. Теперь представим, что некто производит монеты меньшего веса, но с тем же номиналом. Почему он это делает? Потому, что он может выдавать один и тот же вес за большее количество денежных единиц, то есть сделать больше монет из того же куска золота или серебра. Государства обычно не любят таких людей, называют их фальшивомонетчиками и сажают в тюрьму. Правда, сами государства регулярно занимались «порчей монеты», то есть, потихоньку уменьшали ее вес, сохраняя номинал. То есть, возникала ситуация, когда количество денежных единиц (монет) значительно превышает количество денег (веса металла, принятого в качестве денежной единицы). Это и есть инфляция.

До Второй мировой войны инфляцией называлось именно увеличение денежной массы, проводимое государством. Однако, затем, по многим причинам, инфляцией стали именовать рост цен, который обычно наступает в результате этой процедуры. Здесь и произошла подмена, когда следствие начало называться так же, как его причина, а сама причина тем самым, как бы была вынесена из поля зрения публики.

Однако рост цен вызывается изменением спроса и предложения. В таких странах, как наша, на рост цен оказывает влияние хаотическая деятельность государства и коррупция. Является ли все это инфляцией, а точнее, имеет ли этот показатель в этом случае политэкономическое, а не сугубо теоретическое значение? Конечно, нет.

В общем, может быть кому-то и интересно забавляться тем, как меняются цены на товары потребления в течение года, но главного — производства государством денежной массы — в параметре инфляции больше нет и, следовательно, он не имеет больше никакого практического значения.

P.S. Кстати, раз уж мы говорили о либерализме, то заметим, что деятельность его противников подтверждает те вещи, которые этот либерализм описывает и объявляет существующими вне зависимости от нашего желания или «веры» в них. Например, самоорганизующийся рынок. Процессы внедрения смысловых подмен, показывают, как работает рынок и насколько он эффективен. Без всяких заговоров, цензур, огранизованой координации и вказивок из «центра», на чистом интересе и совпадении интересов с помощью смысловых подмен создается удобная для участников этого процесса картина мира.

Об идее улучшения, «вере в рынок», «моделях» и лорде Актоне

В любой дискуссии на политэкономические темы рано или поздно наступает момент, когда одна из сторон начинает утверждать, что все это, мол, есть предмет веры. «Вы верите в рынок» — говорят мне оппоненты. Другая версия того же подхода — это игра в «модели». Вот, дескать, существует «рыночная модель», и существуют еще какие-то другие, очевидно, «нерыночные» модели.

Вся беда в том, что если нерыночные модели таки существуют и их можно описать, то вот выяснить, что же такое «рыночная» модель, не удается. Точно так же не удается выяснить, в чем же предмет «веры в рынок». И еще одна беда состоит в том, что нигде об этом не написано. Простые вещи, о которых я хочу сказать, мне приходят в голову только потому, что мне приходится читать и думать на эту тему.

Так вот, я начну с того, что никакого «рынка» не существует. Не существует в том смысле, в котором у нас признают факт существования чего-либо. То есть, здесь нет офиса, вывески, начальников, подчиненных, инструкций, распоряжений и приказов. А что есть? Есть институты. Что это такое? Это шаблоны поведения. Вы можете им следовать (и чаще всего так и бывает), даже не осознавая их. Четко вычленить и описать институты не получится, они изменчивы и расплываются при приближении. Почему? Потому, что это — практика людей. Люди учатся (чаще всего, неосознанно) друг у друга практике, которая приносит результат и которую они поэтому считают полезной. Институты — это, например, право или деньги — их никто не выдумывал специально, это те практики, которые позволяют достигать лучших результатов.

Что мы можем тогда назвать «рыночной экономикой»? Это любое свободное производство и обмен между людьми. «Рынок» возникает там, где появляется человеческое «я», способность отделить себя от другого и отделить «мое» от «твоего». Даже в изолированном племени есть элементы «рыночной экономики».

Поэтому любая экономика — рыночна. СССР или Северная Корея тоже имеют «рынок». Вся разница между эпохами и странами в том, насколько одни люди позволяют другим людям свободно производить и обменивать продукты своего труда. Чем свободнее, тем меньше похоже на Северную Корею. Называть это «моделью» как-то бессмысленно, ибо эта «модель» существует всю историю человечества и непонятно, что же тогда не-модель.

Откуда же тогда все эти идеи о «моделях» и «вере»? Как и в любом другом деле, видимый нами мир часто отличается от реального. На вид Земля плоская, и Солнце вращается вокруг нее, но, похоже, что в реальности это не совсем так. Точно так же и с институтами, возникающими в ходе практики. Их ведь никто специально не создавал, у них нет автора. Поэтому, для того, чтобы попытаться осознать эффекты, которые возникают при свободном производстве и обмене, нужны специальные умственные усилия. Эти специальные усилия начали прикладывать в 18-19 веке, и выяснилось множество интересных вещей, связанных с происхождением богатства народов. Выяснилось, что реальные закономерности, которые удается установить, часто отличаются от обыденных представлений людей о том, что они сами делают.

И вот в этом месте возникает та путаница, в которой мы все до сих пор существуем. Связана эта путаница с тем обстоятельством, что в момент появления экономики как науки, сама экономика, как процесс производства и обмена, была весьма зарегулированной. На общем фоне веры в науку и прогресс, от новой науки ждали рецептов «улучшения» и они не замедлили последовать. При этом, если классические экономисты понимали «улучшение», как устранение существовавших помех для деятельности людей, то всякого рода карлы марксы или немецкая «историческая школа» те же самые улучшения понимала как создание новых помех. Все говорили об «улучшениях» в 19-м веке, говорили о них в 20-м, продолжают говорить сейчас и разобраться в этом не могут до сих пор.

Иллюстрацией путаницы может служить высказывание классика жанра лорда Актона, который сказал, что либерализм говорит не о том, что есть, а о том, что должно быть. На самом деле, как это хорошо видно сегодня, дело обстоит прямо противоположным образом. Сторонники свободы говорят о том, что люди сами наилучшим из всех возможных способов способны позаботиться о себе, и потому «улучшение» состоит в устранении помех для производства и обмена. Следовательно, сторонники свободы говорят о том, что есть, а не о том, что должно быть, поскольку те реальные институты, которые мы используем в повседневной жизни, есть продукт эволюции, а не результат сознательного акта политического творения. То есть, что вы там не изобретайте, не улучшайте, а реальность человеческой природы переделает все это по-своему, и потому политическая практика сторонников свободы должна состоять не в изобретении новых мер социальной инженерии, а в расчистке и ликвидации нормативных завалов, мешающих людям жить.

Думаю, что идея «улучшения» или социальной инженерии сыграла роковую роль в том, что мы до сих пор пережевываем те же самые проблемы, о которых писал Фредерик Бастиа еще в середине 19 века (что характерно, его противники приводят те же самые аргументы и теми же самыми словами, что и сегодня). Идея «улучшения» естественно предполагает «модели», «планы» и тот специфическим язык, который возникает вокруг этой деятельности.

Приведу пример проблемы «что есть, и что должно быть», а также специфического языка, который мешает людям увидеть реальность, в которой они живут. Это пример из истории СССР. Обычный экономист, воспитанный моделями и прочими категориями «улучшения», сказал бы, что «в СССР рынка нет». Однако, на самом деле, административные рынки, как говорит нам Кордонский, существовали там давно, а массовый рынок, то есть, добровольный обмен между людьми в больших масштабах, появился после ослабления прямого насилия, то есть, в 70-80 годах. Я имею в виду систему блата, систему, потрясающую своими масштабами и эффективностью, несмотря на то, что это была, фактически, бартерная система. Тот, кто жил в СССР, помнит, что в магазинах ничего не было, но в холодильниках у всех все было. При этом, предметом обмена были не только товары, но и услуги, должности, возможности и т.п. Это и есть то самое наше «то, что есть», — люди, хоть немного отпущенные на свободу, своими усилиями создали самоорганизующуюся систему, справиться с которой не могло самое огромное государство в мире.

Теперь переходим к моделям и тому, «как должно быть». Когда СССР начал разваливаться, в том числе, и благодаря системе блата, обученные моделям экономисты начали говорить о «переходе к рынку», «введении рынка» и тому подобном. Это и есть наше «как должно быть». И, поскольку другого языка, кроме языка социальной инженерии, для таких действий нет, люди поверили в то, что такая задача действительно существует. Неправильный язык, или, что почти то же самое, отсутствие адекватного языка, позволило людям не заметить, а точнее — не придать должного значения тому, что они сами без всякой команды создали явление грандиозного масштаба — в огромной стране сумели наладить процесс добровольного альтернативного государству обмена (замечу, весьма рискованного с точки зрения обычной экономики). Поэтому никто не остановил «реформаторов» и не сказал им, что СССР уже практически «перешел к рынку» совершенно естественным путем, и теперь все улучшения состоят в том, чтобы убрать оставшиеся помехи на пути добровольной деятельности людей. Конечно, эта задача, будь она действительно поставлена, очень непроста. Но она диктовала бы совсем другие решения, чем те, что были реализованы в конце 80-х-начале 90-х под влиянием идеи «введения рынка». И думаю, мы не переживали бы нынешних экономических конвульсий и не печалились бы перспективам конвульсий будущих.

Думаю, нам всем нужно начать избавляться от слов и конструкций, порожденных социальной инженерией и идеей улучшения. Вот например, этатисты любят хихикать по поводу распространенного выражения «рынок сам собой все расставит». Дескать, идиотические либералы верят в чудо невидимой руки, которая каким-то непостижимым образом вдруг сама собой все сделает хорошо. А вы замените слово «рынок» словом «люди» и все станет на свои места. Ведь действие рынка — это результат деятельности миллионов не знакомых друг с другом людей. Их усилия не видны, потому, они не координируются из одного центра, о них не сообщает телевидение и не пишут газеты. Но эти усилия в сотни тысяч раз мощнее, не говоря уже об эффективности, тех целенаправленных и разрекламированных действий, которые прикладывает любое правительство. Упорный труд миллионов — вот, что лежит в основе идеи «невидимая рука сама собой расставит». Заменили одно слово и все стало понятно. «Люди расставят все на свои места». Это даже как-то очевидно.

И в заключении о вере. Не может же быть так, чтобы во всем этом не было некой аксиомы, которая бы нуждалась только в вере. Наверное, это так. И если уж говорить о вере, то я верю в то, что люди всегда и везде со всей возможной сноровкой и изобретательностью стремятся достичь собственных целей, как они их понимают в текущий момент времени. Вот в это я верю. А вы?