Среди экономических мифов, которые прочно сидят в головах украинцев, есть и замечательный миф о рабстве. Украинец из учебника истории знает, что «труд рабов был неэффективен». И он даже готов в некоторых ситуациях воспроизвести этот текст. Однако, он слабо в него верит. Если его послушать и почитать на форумах да в интернетах, то мы увидим и услышим совсем другое. «Ага, — говорит украинец, — хитренькие вы, римляне и греки! Конечно, у вас рабство было, вот вам рабы всю вашу цивилизацию и построили». Ведь в самом же деле, если ничего не платить, то это ж какая экономия выходит! Вместо одного Парфенона можно два построить и еще на статую Зевса останется!

Более того, украинец эти рассуждения смело экстраполирует в нашу современность. И у него выходят очень интересные вещи. Выходит, например, что оплата труда целиком и полностью зависит от работодателя. То есть, работодатель может платить столько, сколько захочет, без всякого ущерба для себя. И если его, буржуя, не контролировало бы государство и профсоюз, то он совсем бы ничего не платил. И вообще, рабства у нас нет только потому, что оно запрещено. Без государства и его контроля мы бы давно пропали бы все на панщине.

Во всем этом есть один простой и интересный момент, о котором я хочу сказать в этой колонке. Однако, сперва слово господину Мизесу, который замечательно сформулировал проблему: «Цена покупки раба определяется чистым доходом, который ожидается от его использования (и в качестве работника, и в качестве производителя других рабов), точно так же, как цена коровы определяется чистым доходом от ее использования. Владелец раба не получает никакого специфического дохода. Он не получает никакой выгоды от эксплуатации из-за того, что работа раба не вознаграждается, а потенциальная рыночная цена оказываемых им услуг, возможно, больше, чем затраты на питание, предоставление крова и его охрану. Тот, кто покупает раба, должен в его цене компенсировать эту экономию в той мере, в какой ее можно предсказать; он платит за него сполна, с поправкой на временное предпочтение. Использует ли хозяин раба в собственном хозяйстве, на предприятии или сдает в наем его услуги другим людям, он не получает никаких специфических выгод за счет существования института рабства. Специфическая выгода идет охотнику на рабов, т.е. человеку, лишающему людей свободы и превращающему их в рабов»

То есть, никакой специальной выгоды рабство, как институт, не приносит. И здесь и возникает момент, о котором я хочу сказать. «Доход, ожидаемый от использования» коровы, раба, земельного участка, офисного планктона и т.п. определяется ценой будущего продукта, а она, в свою очередь, спросом со стороны других людей. Если раб способен производить ценный продукт, это, конечно, находка для рабовладельца. Но, как правило, рабский труд — низкопроизводителен по совершенно очевидной причине. Нет, конечно можно, например, поймать какого-то ювелира, посадить его в клетку и заставить делать всякие замечательные изделия под страхом смерти. Но для этого он должен где-то стать ювелиром, приобрести свои навыки. А это можно сделать только в относительно свободном обществе, в котором существует разделение труда, а спрос и предложение работает без спазмов. То есть, если мы представим, что на всей Земле царит абсолютное рабство и любой труд выполняют только и исключительно рабы, то никаких ювелиров у нас не будет. Не будет вообще сколько-нибудь сложных профессий, будет замкнутый аграрный цикл «посеял-собрал-сожрал».

Когда римлянам и грекам пеняют на рабство, забывают о том, что все их многочисленные «варварские» соседи тоже практиковали рабство и очень даже преуспевали в этом деле. Но по­че­му-то не стали ни Грецией, ни Римом. Думаю, все дело не в рабстве, а наоборот, в существовании и незарегулированности (особенно в случае Рима) свободного труда. Греческие полисы и древний Рим возникли как сообщества семей и племен, а не как вождества. Со-общность означает, что в основе лежит договор, процедура, а не произвол. Такое положение дел весьма способствует свободе. А свободный труд способен увеличивать богатство, создавая все новые и все более ценные блага. В такой ситуации рабство проигрывает. Греция и Рим показывают нам, что многие рабы были таковыми только в юридическом смысле, то есть, они были поражены в правах и формально принадлежали кому-то. Такие рабы были банкирами и предпринимателями, не говоря уже о философах. При наличии свободного труда, постоянно увеличивающего ценность, добиться от рабов увеличения «дохода, ожидаемого от использования» можно только в обмен на все большую свободу. Именно существование свободных людей и свободного труда делает рабство невыгодным. И именно рост общественного богатства в результате деятельности свободных людей, привел к тому, что рабство стало довольно-таки маргинальной практикой.

В пользу этого вывода говорит и наша с вами история. По-настоящему беспросветное и максимально жестокое рабство — это рабство государственное, тоталитарное. И причина этого все та же. «Доход, ожидаемый от использования» государственного раба умозрителен. Он определяется не рынком, а тем, радуется товарищ Сталин, или нет. Предприятия, использующие рабский труд, работают не для прибыли, а для отчетности. Поэтому жизнь раба ничего не стоит, и рабы умирают миллионами. Об этом нелишне помнить, особенно когда вы слышите о срочной необходимости регулирования рынка труда.

Все на защиту отечественных производителей Южной Борщаговки!

Один из любимых аргументов защитников «отечественного производителя» состоит в том, что они пекутся о защите рабочих мест. Дескать, «дешевый импорт» вынуждает закрываться несчастных отечественных производителей и увольнять бедных рабочих.

Этот аргумент основан на истинном утверждении о том, что в конкурентной среде тот, кто производит более дешевый товар, при прочих равных, вытесняет с рынка того, кто производит более дорогой. То есть, производитель дорогого товара в этом случае несет ущерб, так как покупатели предпочитают дешевый. Хорошо это или плохо? Безусловно, хорошо. Проигрывает только незадачливый производитель, а покупатели — выигрывают. Можно, конечно, пожалеть бедолагу, но возникает простой вопрос — кто кому доктор и кто, вообще говоря, для кого существует — потребители для производителей или все-таки наоборот? Здесь важно еще то, что проигравший и все, кто находятся в этом бизнесе, получают опыт, они учатся, и от этого, в итоге, опять-таки выигрывают потребители.

Теперь давайте посмотрим, что меняется от того, что производитель у нас «иностранный». На самом деле, ничего не меняется. «Иностранность», как мы убедились в 91-м году, штука наживная, а для экономики вообще ничего не значащая. Производитель с соседней улицы точно так же «отнимает рабочие места», как и «иностранец». Если доводить аргументы защитников отечественных производителей до конца, то их нужно защищать не только от иностранных производителей, но и друг от друга. Рабочие места должны в этом случае считаться незыблемой национальной ценностью и охраняться государством.

Разница между «своим» и «иностранным» существует только для государства, которое объявило своей собственностью некую территорию и милостиво разрешило конкуренцию внутри этой территории. Если Южная Борщаговка вдруг отделится от Украины, то она тоже примется «защищать свой рынок» потому, что у правительства Южной Борщаговки появится потребность в отчетности, вычислении торгового баланса и другой бессмысленной деятельности, которой заняты правительства.

Теперь давайте посмотрим, что меняется от «защиты производителя» для нас с вами. Представим, что у нас есть некий колхозный рынок, на котором продаются, например, яблоки. Иван и Микола продают яблоки по 20 гривен, а Петро — по 30. Иван и Микола лучше работают или у них лучшие технологии, или их сады просто находятся в более пригодном для садоводства месте — неважно, важно, что их товар, при том же качестве — дешевле. Однако, Петро обладает связями, например, он кум директора рынка. Он уговаривает директора ввести «защитные пошлины» для яблок Ивана и Миколы, так, чтобы цена их яблок была «справедливой». В итоге, все яблоки продаются по 30 гривен. Вопрос — кто платит пошлину? Ответ — покупатели на рынке. Вопрос — кто выигрывает от этого? Ответ — Петро. Фактически, покупатели из своего кармана оплачивают его существование. Более того, они несут убытки от того, что им запрещают покупать яблоки по цене, на которую согласен продавец, то есть, по 20 гривен. Более того, если бы не было пошлины, Петру пришлось бы улучшать свое производство, узнать, что позволяет Ивану и Миколе быть более производительными. От этого бы опять же, выиграли бы только мы с вами. А так — проигрывают все, выигрывает один Петр.

Все это, конечно же, к вопросу об очередном введении пошлин на подержанные импортные автомобили. Прямо оценить ущерб от введения 15% пошлины (которая касается и подержанных автомобилей) невозможно. Оценка такого ущерба неизбежно будет сильно занижена, поскольку трудно оценить ущерб обществу, нанесенный предельными покупателями, то есть теми, кто откажется от покупки машины в связи с ростом ее цены. Например, вы собирались купить машину потому, что это позволило бы вам устроиться на более высокооплачиваемую работу. Для «общества в целом» рост вашей зарплаты означает рост вашего вклада в «общественное богатство». Теперь этого роста не будет. Кто-то планировал использовать авто для перевозок в малом бизнесе или такси. Теперь этих услуг не будет. И так далее. Сколько мы все теряем от этого — неизвестно. Поэтому оценить ущерб можно весьма приблизительно. Украинский рынок потребляет около 200 тысяч новых машин. Рынок подержанных машин оценить труднее, допустим, их столько же. Допустим, средняя стоимость автомобиля — 10 тысяч долларов. 15% пошлина в этом случае составляет 600 миллионов долларов в год. Можно сказать, что эта сумма — упущенная выгода (точнее — ее видимая часть). Можно разделить эту сумму на количество работающих в нашем автопроме (мы же говорим о «защите рабочих мест»). Получим среднюю цифру примерно две с половиной тысячи долларов в месяц. То есть, 15% пошлина обойдется нам дороже того, если мы просто будем платить этим людям их нынешние зарплаты и не будем заставлять их вообще ничего производить.